Поделиться:

Андрей Рублев (ч. 3)

Среди московских мастеров второй половины XIV века семена, брошенные Феофаном, нашли особенно благодатную почву в молодом еще тогда иконописце Андрее Рублеве. Возможно, что уже в те годы он выделялся из числа других московских мастеров своим художественным дарованием. Но известность пришла к нему значительно позднее. Выступая вместе с другими мастерами, он даже в пору творческой зрелости должен был уступать место старшим, хотя и менее одаренным сотоварищам, и потому в летописных записях имя его ставилось на последнем месте. В этом сказался типичный для патриархальных воззрений того времени порядок старшинства хотя на самом деле возрастные различия не имеют в области творчества решающего значения. Впрочем, уже ближайшее потомство внесло свою поправку в эти оценки и из числа всех сопутствующих Рублеву русских мастеров беспрекословно признало именно его подлинным и неоспоримым гением искусства.

Парфенон

Феофан Грек. Успенье. 1390-е г.

Нет оснований считать, что Феофан был учителем и духовным отцом молодого Рублева. Нам известно лишь, что молодому русскому мастеру пришлось участвовать в одной крупной работе, которую незадолго до смерти возглавлял прославленный византийский мастер. Но и помимо этого сотрудничества на основании сохранившихся произведений можно догадаться, что творчество Феофана произвело глубокое впечатление на русского художника. Правда, он никогда не пытался ни копировать его созданий, ни подражать его живописным приемам; но, видимо, он проводил долгие часы перед произведениями Феофана, настойчиво стараясь вникнуть в человеческий смысл его образов, всматриваясь в каждый штрих его быстрой и безошибочно точной кисти. Русский мастер жадно вбирал в себя и многовековой художественный опыт византийской живописи и ростки новых исканий, которые из Византии принес на Русь Феофан.

Надо полагать, что Рублева поражали и яркие и сильные характеры праведников Феофана и глубоко личные нотки в их живописной передаче. Но при всем неподдельном восхищении, которое в Рублеве вызывало искусство Феофана, его должно было смущать то, что герои Феофана, эти прошедшие через жизненные испытания, отягощенные вековой мудростью и убеленные сединами старцы не в состоянии преодолеть внутреннего разлада, вечного страха искушения, что при их постоянной готовности к покаянию и отречению они пребывают во власти гордыни, которая в Древней Руси считалась наибольшим пороком. Его не могло удовлетворить то, что в произведениях Феофана не встречается образов безмятежной радости, женственной грации, юношеской чистоты. Его тревожило и то, что образы Феофана производят призрачнозыбкое впечатление, словно они озарены вспышками молнии, им не хватает ласкающей глаз ясности форм.

Есть основания утверждать, что Феофан сложился как замечательный мастер, каким мы его знаем по его работам, за время своего пребывания в России и что подъем, на котором находилась тогда страна, оказал благотворное воздействие на его творчество. Было замечено, что некоторые образы Феофана находят себе прототипы в более ранних новгородских и псковских фресках, с которыми он был, конечно, знаком. При всем том Феофан был и оставался всегда чисто византийским по своему характеру мастером. Недаром даже после многолетнего его пребывания на Руси его продолжали именовать Гречином. Вот почему и расхождения между двумя мастерами нельзя объяснить лишь различием их личных склонностей и влечений. В них сказалось различие между исторически сложившимися чертами византийской и русской культуры.

В поисках благоприятных условий для творчества Феофан вынужден был покинуть родину, где уже выступали ясные признаки рокового для судьбы всего государства упадка, но на чужбине он должен был чувствовать себя немного отщепенцем. Вместе со своим народом, только вступившим тогда на широкий и славный путь исторической жизни, Рублев жил более цельной, органической и полной жизнью.

Феофан  —  живой, страстный, подвижный  — неизменно испытывал потребность своим искусством убеждать, волновать, доказывать, как искусный ритор, как оратор, как проповедник. Рублев был более сдержан в выражении своих волнений, менее патетичен, порой даже несколько робок. Тот внутренний жар, без которого невозможно творчество, был глубоко запрятан в его сердце, и он тем больше согревал своим теплом, что никогда не разгорался ярким пламенем. В литературной зарисовке Епифания сохранился беспокойный образ византийского мастера «очима мещуще семо и овамо» (направо и налево). Этому противостоит образ Рублева, «неуклонно взирающего на всечестные иконы, наполняясь радости и светлости» [1].

[1]  «Преподобного Иосифа Волоколамского отвещание любозорным и сказание вкратце о святых отцех, бывших в Монастырех, иже в Рустей земли сущих», «Чтения в Обществе истории и древностей российских», 1847, № 7, смесь, стр. 12.

← Андрей Рублев (ч. 2)Андрей Рублев (ч. 4) →