Поделиться:

Андрей Рублев (ч. 21)

Правда, многие черты античного искусства остались Рублеву недоступными, и прежде всего любовь к обнаженному телу, к развитой пластике форм. И все же поразительное явление! Среди лесов и снегов России, как бы на противоположном полюсе солнечной Эллады, руководимый безошибочным чутьем Рублев, сумел проникнуться ее духом.

Андрей Рублев. Омовение ног. 1425–1427 г.

С усердием гуманиста, который из-под записей средневековых монахов извлекал из древних пергаментов (так называемых полимсестов) тексты классических авторов, Рублев через знакомые ему византийские перепевы стремился проникнуть к истокам эллинского вкуса, к его чувству меры, плавности контуров, мудрому самоограничению и, самое главное, к той цельности образов, которая позднее так часто ускользала даже от самых пламенных поклонников древности. Недаром Рублев в своей «Троице» в неизмеримо большей степени, чем все позднейшие классицисты, сознательно и последовательно подражавшие античным образцам, приблизился к благородной простоте аттических надгробных стел V— IV веков до н. э., в которых в одном только рукопожатии двух склоненных друг к другу фигур выражено столько взаимной солидарности и дружеского расположения.

Рублева нередко называют «русским фра Анжелико», так как оба они, несмотря на свое монашеское звание, преодолели средневековый аскетизм и внесли в свое искусство нотки человечности. Рублева сравнивали и с другими мастерами XIV— XV веков  — Симоне Мартини, Бредерламом и Мейстером Франке. Но в отличие от всех этих мастеров Рублев не был художником переходной эпохи. Черты двойственности, художественного эклектизма были ему глубоко чужды. Рублев знаменует не поворот в развитии русского искусства, а одну из его вершин. Вот почему искусство его чарует такой цельностью, таким совершенством, почему при всей относительности подобных обозначений он в большей степени может быть назван «русским Рафаэлем».

Рублев выступил в пору первого творческого подъема своего народа. В его созданиях ясно проступили черты идеала, которому русские люди оставались верны многие годы, черты народного характера, которые и впоследствии сказались в русском искусстве и в русской литературе. В западноевропейском искусстве XV века можно найти замечательные образы человека величавого или страстного, мечтательного или решительного. Но соединение восторга и деятельной любви к людям, которые сквозят во взгляде апостола Петра из Успенского собора, было достоянием Рублева. В этом он предвосхищает Александра Иванова и Врубеля. В искусстве Возрождения было немало образов возвышенной женской красоты, пленительной страсти, чувственности. Рублев в своих ангелах сочетал изящество облика с богатой внутренней жизнью, со способностью погрузиться в себя и отдаться чистому чувству, которым много позднее будут подкупать женские образы, вроде Татьяны Пушкина, Лизы Тургенева и героинь Толстого и Достоевского.

Несомненно, что самым крупным мастером, с которым в жизни пришлось столкнуться Рублеву, был Феофан. Ему он был обязан не только особенностями своего живописного мастерства, но прежде всего высоким представлением об искусстве, верой в силу творческого начала в художнике. Вместе с тем, оглядываясь на произведения обоих мастеров, нельзя не заметить между ними глубокого расхождения. Произведения Феофана с одного взгляда поражают силой творческого напряжения, страстью, безупречным совершенством выражения. Но совершенство его живописного письма граничит с виртуозностью. Как ни метки живописные характеристики Феофана, в них всегда есть что-то от каллиграфической игры кистью, от готовности блеснуть своим умением сказать многое несколькими штрихами, поразить, как чудом, смелостью своих умолчаний, быстротой кисти, редким соединением страстности темперамента и холодного расчета, быстротой письма и мудрой уравновешенности построений.

Произведения Рублева также чаруют своим совершенством, но никогда само искусство мастера, безупречность его штриха, меткость ударов кисти не заставляют нас забывать о том, что все это внутренне выношено им, согрето теплотой его чуткого сердца. Искусство Рублева не менее строго по замыслу и зрело и совершенно по выполнению, но в нем больше мягкости и гибкости, чем у Феофана. Греческий мастер передает как бы одно мгновение, как при вспышке молнии запечатленное в его памяти. Рублев предпочитает длительные состояния, ощущение становления, изменчивости, роста. В этом смысле Рублев глубже передает самую сущность человеческой жизни.

← Андрей Рублев (ч. 20)Андрей Рублев (ч. 22) →