Поделиться:

Андрей Рублев (ч. 12)

В XIV веке весь западный мир был взволнован папской буллой, в которой утверждалось, будто даже святые и праведники вплоть до Страшного суда не удостаиваются созерцания божества. Этим утверждением папская булла попирала достоинство не только святых, но и всех людей. Рублев не мог знать о разногласиях на иноверческом Западе. Но можно полагать, если бы он принял в них участие, он встал бы на сторону противников папской буллы. И его апостолы Петр и Иоанн, и праведники, и, в сущности, все увековеченные им в Успенском соборе люди, еще до того как свершилось правосудие, выглядят так, точно они уже приобщены к высшему благу, точно их глазам уже раскрылось благо, и потому таким радостным и чистосердечным взглядом они взирают туда, где восседает на престоле вседержитель-судия.

Фрески Успенского собора во Владимире (фрагмент  — апостол Петр). 1408 г.

Новый оттенок человеческих характеров и состояний мы находим в восседающих на тронах апостолах, над которыми тесно сгрудились их хранители  — ангелы. В сущности, в этих фигурах в большей степени, чем в праотцах, Рублев близок к теме рая. В апостолах ему предстояло показать состояние высшего блаженства и совершенства. В «Шествии в рай» апостолы, смешиваясь с толпой праведников, сами заражены были их энтузиазмом. На этот раз они пребывают в отрешенности от всего земного, от непосредственного выражения чувства. В этих фигурах есть сходство с другими произведениями Рублева: один из ангелов и апостол близки к ангелу и Павлу Звенигородского чина  — в них ясно можно усмотреть руку одного и того же мастера. Вместе с тем в фресках Успенского собора в большей степени проявились черты зрелого стиля Рублева. Изящество пропорций, гибкость контуров, соразмерность движения и покоя достигли высшей степени. Однако на этот раз Рублев столкнулся с теми же трудностями, что и Данте в своей «Божественной комедии», когда после волнующих строк, посвященных блужданиям среди мрака «Ада», он обратился к пронизанным ровным светом, бесплотным образам своего «Рая». Действительно, в фигурах восседающих на тронах апостолов меньше человеческой глубины, чем в фигурах, шествующих в рай: некоторые из них обращаются друг к другу, но не вступают в живую беседу; некоторые как бы поучают друг друга, и эта дидактика придает им некоторую холодность. Своей изящной осанкой и гибкостью апостолы уже позволяют предугадать образы, позднее воплощенные Рублевым в его самом замечательном шедевре. Но в выполнении отдельных фигур  появляется то отточенное совершенство формы, которое содержит в себе нечто от академической сухости.

Фрески Успенского собора во Владимире (фрагмент  — лики святителей). 1408 г.

Больше теплоты и сердечности в фигурах ангелов над апостолами. Один из ангелов со склоненной головой полон безотчетной грусти, которая кажется выражением особой тонкости души, ее отзывчивости и способности приобщиться к высшему совершенству. В другом ангеле подкупает пленительная юная гибкость его очерка, выразительность той дуги, которой передана его склоненная голова. Точно художник уже нащупывал ту тему, которая впоследствии вполне восторжествовала в его искусстве.

В фигурах своих апостолов и ангелов Рублев подошел к новой задаче. Его целиком захватило состояние гармонии, душевного благородства и спокойствия. Но художнику еще не хватало стержня для того, чтобы грация внешнего облика и утонченность чувств его образов наполнились глубоким внутренним смыслом. В повествовательных многофигурных сценах Страшного суда, видимо, и невозможно было найти то композиционное решение, которое могло бы превратить живописный образ в подобие отточенного кристалла.

Рублев приступил к росписи Успенского собора 25 мая 1408 года. Вероятно, еще до наступления холодов часть работы была закончена. Прошло несколько месяцев после этого, и над Русью разразилась беда [1]. Хотя Куликовской битвой и открывается цепь воинских побед русских над татарами, но, прежде чем их власть была начисто уничтожена, татарские полчища доставили русским еще много горя. Обычно они ждали наступления осени, чтобы нагрянуть на русские хлеба и подвергнуть уничтожению города и села. На этот раз хан Едигей двинул свои полки лишь в начале декабря. Появление его было неожиданным, и потому великому князю не удалось своевременно собрать войска и пришлось спасаться в Костроме. Вслед за ним множество москвичей вынуждено было покинуть столицу. Посады вокруг города были сожжены самими жителями, чтобы врагам не достался лес для постройки осадных сооружений. Едигей подошел к Москве и расположился в селе Коломенском. Его послы требовали помощи против Москвы у Твери, но тверчане, великодушно забыв, что Калита когда-то помогал татарам громить Тверь, отказались стать предателями родины [2]. Тем не менее положение оставалось напряженным. Хан простоял под Москвой целый месяц, взял огромный выкуп в три тысячи рублей и, спалив села, разорив земли и забрав пленных, к удивлению и радости москвичей, двинулся назад в Золотую Орду.

[1] «Полное собрание русских летописей», XI, стр. 208.
[2] «Полное собрание русских летописей», VI, стр. 136.

← Андрей Рублев (ч. 11)Андрей Рублев (ч. 13) →