Поделиться:

Чудесное яблоко (ч. 6)

Ефимко припадает к оконцу, но ничего там не видит. Там тьма, шуршание крапивы под мокрой стеной и стук последних капель уходящего дождя.

Тогда Ефимко подсаживается ближе к костру, к дедушке, подбирает обгорелый прутик и пробу­ет на толстом берёзовом обрубке кикимору и до­мового нарисовать сам. Они теперь точно такие, как говорила о них бабушка. Ростом крохотные, смешные и смотрят через обломок кувшина, через горлышко на ясный рожок месяца.

А дедушка смотрит на Ефимку, гладит его по голове и вздыхает:

 — Вот вырастешь и уедешь из-за этого своего рисования в город Питер. Настоящие-то все ху­дожники, я слышал, во столице, в Питере, жи­вут… Уедешь да нас с бабушкой и позабудешь.

Ефимко чувствует грустное настроение стари­ка, отвечает поспешно:

 — Ну что ты, дедушка… Не позабуду. Ни вас не позабуду, ни тятьку с мамкой. Я сам без вас, если куда уеду,— ой как стану скучать.

И пробует пошутить:

 — Я вам подарков из Питера привезу, а ки­киморе с домовым  — баранку с дырочкой. Пусть хотят, едят; хотят, в дырочку поглядывают.

А потом Ефимко угревается у костра, начи­нает клевать носом и приваливается к дедушки­ному боку.

Дедушка не тревожит своего помощника до самой до утренней поры. Но когда в узень­ком окошке овина начинает голубеть небо, он тормошит Ефимку, и тот сладко потягивается, и лениво разлепляет глаза, и вдруг разом распахи­вает их, радостно вскакивает.

В тёмном, тёплом овине теперь не дымно, костёр погас, и Ефимко с дедушкой выходят на вольный воздух.

Там роса, солнце и видать всё вокруг далеко- предалеко. Видно Ефимке и багряные осинники за синею речкой Унжей, и жёлтые с белыми чёр­точками берёз перелески на дальних пригорках, а ещё дальше, выше  — сосновые, тихие, по-осеннему торжественные боры.

В эту тишину и даль над борами с медленным, протяжным звоном уходит стая перелётных гу­сей, а здесь, у деревни, опять дымки над овинами вьются, молотила начинают спозаранок постуки­вать, мужики на лошадях, на телегах-ондрецах новые снопы подвозят, бабы у возов суетятся, яркими платками мелькают, малые ребятишки балуются, хохочут  — и дедушка обводит всё это издали рукой, снова говорит:

 — Вот ведь какую красоту покинешь, если уедешь… Вот!

Но вырос Ефимко, стал Ефимом Василье­вичем и ни в какой город поначалу не засобирался, пошёл в сельские учителя. Учитель из него получился отлич­ный. Ребята в нём души не чаяли. Так, бывало, вокруг него и роятся, так и роятся, потому что он не только азбуку да цифры хорошо объяснял, а ещё и очень затеистый был.

У него в классе для ребятишек что ни день, то праздник. Закончит уроки, раздаст всем до­машние задания, а потом этак хитренько погля­дит на всех да тут же и скажет:

 — А сейчас отдохнём, да песенку споём, да представим, что мы как будто бы в театре.

И возьмёт со своего учительского стола широкий-преширокий лист бумаги, заранее тут приго­товленный, и приподнимет, распахнёт его перед всеми чистою стороной, словно ширму, а если точнее сказать, так словно большой белый пла­ток.

Распахнёт и заведёт озорным, тоненьким «под девчонку» голосом:

Плат малиновый на жёрдочке,

Ала ниточка в обёрточке!

Я сбиралась сарафан подшить,

Да пора на зелен луг спешить!

Там поют, звенят бубенчики: бом-бом!

Сарафан-то мой сиреневым грибом.

Сарафан-то мой  — не новенький,

Зато луг вокруг шелковенький!

Зато мальчики и девочки

Вслед за мной ведут припевочки!

← Чудесное яблоко (ч. 5)Чудесное яблоко (ч. 7) →