Поделиться:

Чудесное яблоко (ч. 3)

Лучше и лучше стал рисовать Ефимко, но всё же картинки свои не очень-то кому показывал. В своё умение он ве­рил всё ещё не слишком, боялся, как бы кто вдруг рисунки не осмеял. А больше всего он отца стеснялся.

Отец у Ефимки был не так чтобы строг, бала­гур не хуже дедушки, но очень и очень работя­щий. Это лишь вечером он шутки-прибаутки вме­сте со всеми плетёт, а как утро настанет, так мигом и за дела.

Ещё за окошками потёмки, а он уж всех то­ропит:

 — Поднимайтесь! Кто встанет пораньше, тот и шагнёт подальше.

С дедушкой договаривается, что вот пора бы нынче же осмотреть в сарае соху да бороны и на­чинать их помаленьку чинить, готовить к новой весне. Матери с бабушкой наказывает поскорее управиться со стряпнёй на кухне да со скотиной во дворе и приниматься перебирать в голбце кар­тошку.

Сам же лишь отзавтракает, так шапку на голо­ву, полушубок на плечи и  — за дверь.

По избе от порога ещё морозный пар катится, а с улицы уже слыхать, как отец выводит из ко­нюшни Чуйка, запрягает в розвальни, готовится везти на мельницу рожь. В общем, вся честняковская семья с утра до вечера в работе, лишь малышу Ефимке да ещё младшим сестрёнкам отец пока ничего не задаёт.

Но Ефимко и сам уже видит: вся деревенская жизнь держится на собственных руках. Поле твоё никто за тебя не вспашет, никто за тебя не засеет, урожай не соберёт, домой не привезёт, и даже тёплый, сытный каравай надо испечь самим вот здесь, в своей печке. И всякую работу отец, мать, бабушка, дедушка делают изо дня в день именно ради этого каравая. А вот рисунки рисовать хотя и приятно, да Ефимко боится, как бы отец или дедушка не сказали: «Нашёл, паря, заделье! В крестьянстве оно для чего? Какая в нём польза? Брось… Наша главная забота  — хлеб растить да людей кормить, ну и себя, конечно, тоже. А рисо­вание  — пустяки!»

И вот, наверное, мало-помалу и забросил бы рисовать Ефимко, стал бы потом, когда вырос, только крестьянским трудом людям служить, ес­ли бы не бабушка и если бы опять не счастли­вый случай.

Бабушка-то Прасковья с Ефимкой почаще других вместе бывала. Топочет она однажды по избе, торопится, то поросёнку, то овцам, то корове пойло в бадейках таскает, то разливает по крин­кам парное молоко, а сама на внука посматривает и думает: «Что это он у меня, как подменённый? Раньше не удержать, с утра на улицу рвётся, а теперь всё сидит у окошечка, всё что-то на подо­коннике, на бумажке черкает карандашиком и совсем притих… Дай погляжу!»

А как глянула, так и руками всплеснула:

 — Оё-ёй! Смотри-ка, у Ефимушки-то на бу­маге что… И домики с крылечками, и человечки с гармошками, и снежинки-звёздочки с неба сып­лются, и цветочки-лепесточки прямо во снегах цветут! Совсем всё как в той твоей, Ефимушко, сказке, которую ты нам вчера вечером рассказы­вал, и сразу видно, что это какой-то праздник… Мне даже самой стало весело! Не-ет, внученек до­рогой, картинку свою не прячь, не прячь; рисуй, милый, рисуй. Дар этот твой  — настоящий. От не­го и другим людям будет радостно, вот увидишь!

Да только Ефимко и тут поверил не вдруг.

«Это лишь по доброте своей бабушка так говорит, а дедушка да отец, поди, и не улыбнутся…»

Но вскоре и настоящий праздник наступил. В соседней деревне у родственников была свадь­ба. На свадьбу съехалось полно народу, прикати­ли туда всем семейством и Честняковы. Гуляли на свадьбе хорошо и долго, а под конец развесе­лившиеся мужики-гости стали друг перед другом даже немножко хвастаться. Кто чем, а главное, детьми да внуками.

 

← Чудесное яблоко (ч. 2)Чудесное яблоко (ч. 4) →