Поделиться:

Венецианская живопись ХVI века (ч. 3)

Когда пытаешься вообразить себе Тициана — видишь счастливого человека, «самого счастливого и самого благополучного, какой когда-либо был между ему подобными, получавшего от неба только одни милости и удачи», первого между всеми своими соперниками, принимавшего у себя на дому королей французского и польского, любимца императора, испанского короля Филиппа II, дожей, папы Павла III и всех итальянских государей, возведенного в сан рыцаря и графа Империи, засыпанного заказами, широко оплачиваемого, получающего пенсии и умело пользующегося своим счастьем. Он держит дом на широкую ногу, пышно одевается, приглашает к своему столу кардиналов, вельмож, величайших артистов и даровитейших ученых своего времени. «Хотя он не получил особенного образования», он на своем месте в этом высоком обществе, потому что он имел «природный ум, а придворный быт научил его всем лучшим качествам кавалера и светского человека», и так хорошо, что его находят «весьма любезным, обладающим приятной учтивостью и самыми изящными манерами и приемами обращения». В его характере нет ничего крайнего и мятежного. Его письма к государям и министрам по поводу своих картин и пенсионов носят тот униженный характер, который считался тогда знанием приличий со стороны подданного. Он умело подходил к людям и умело подходит к жизни,— я хочу сказать, что он пользуется жизнью, как и людьми, без излишеств и без низости.

Он отнюдь не ригорист; его переписка с Аретино показывает в нем веселого товарища, который ест и пьет охотно и изысканно, который любит музыку, красивую роскошь и общество женщин легкого поведения. Ему чужда буйность; его не тревожат безмерные и мучительные замыслы; его живопись здорова, свободна от болезненных исканий и тягостной сложности; он пишет постоянно, без напряжения и без порывов, в течение всей своей жизни. Он начал еще ребенком, и его рука сама собою повинуется его гению. Он говорит, что «его талант — это особенная милость неба», что нужно иметь этот дар для того, чтобы быть хорошим художником, что, если этого нет, «можно породить только уродливые создания», что в этом искусстве «гений не должен быть возмущаем». Вокруг него красота, вкус, воспитание, талант близких возвращают ему, подобно зеркалам, отражение его гения. Его брат, его сын Орацио, его два двоюродных брата Чезаре и Фабрицио, его родственник Марко Тициан — превосходные художники. Его дочь Лавиния, в костюме Флоры, с корзиной фруктов на голове, служит для него моделью юного тела и полных, дивных форм. Его мысль течет так, подобная широкой реке в ровном ложе; ничто в ней не смущает сердца, и этот разлив удовлетворяет его: он не смотрел поверх своего искусства, как Леонардо или Микеланджело. «Каждый день он рисовал что-нибудь мелом или углем»; ужин в обществе Сансовино или Аретино заканчивал полноту дня. Он не спешит; он хранит долго свои работы у себя, чтобы пересматривать их и доводить до совершенства. Его картины не осыпаются; он пользуется, как его учитель Джорджоне, простыми цветами, «особенно красным и синим, которые никогда не искажают фигур». Он пишет так в течение более восьмидесяти лет и завершает целое столетие жизни; и то его похищает лишь чума, а государство нарушает ради него свои предписания, чтобы устроить ему публичные похороны. Нужно вернуться к лучшим дням языческой древности, чтобы найти гений, столь хорошо соразмеренный с природою вещей, расцвет способностей, столь естественный и столь гармоничный, такое согласие человека с самим собою и с внешним миром…

Большая картина его молодых лет — «Введение богоматери во храм» — показывает, как смело и легко он вступает уже с первых шагов своего гения на путь, который пройдет до конца. В то время как флорентинцы, воспитанные золотых дел мастерами, ограничили живопись воспроизведением человеческого тела,— венецианцы, предоставленные самим себе, расширили ее, охватывая всю природу. Они видят не единичного человека или группу, а целую сцену, пять или шесть законченных групп, здания, дали, небо, пейзаж, короче — цельный отрывок жизни. Здесь, например, пятьдесят персонажей, три дворца, фасад храма, портик, обелиск, ряды холмов, деревья, горы и массы облаков, висящие друг над другом в воздухе. На вершине огромной серой лестницы стоят первосвященник и священники. А на середине ступеней маленькая девочка, голубая, в желтом ореоле, поднимается, придерживая свое платье; в ней нет ничего возвышенного, она выхвачена из жизни; ее милые щечки круглы; она протягивает свою руку к первосвященнику, как бы насторожи-ваясь и спрашивая его, чего он от нее хочет. Это в самом деле ребенок; она еще не начинала думать; Тициан встречал таких за уроками катехизиса. Ясно, что ему нравится натура, что жизнь удовлетворяет его, что он не ищет ничего за нею, что поэзия реальных вещей кажется ему достаточно грандиозной. На первом плане, напротив зрителей, у подножия лестницы, он поместил фигуру старой брюзги в синем платье и белом капюшоне — настоящей деревенской жительницы, которая пришла в город на рынок и бережет возле себя свою корзину яиц и своих куриц. Фламандец не рискнул бы набольшее. Но тут же рядом, среди травы, цепляющейся за ступени, стоит бюст античной статуи; пышная процессия женщин и мужчин в длинных одеждах развертывается внизу лестницы; круглые аркады, коринфские колонны, статуи и карнизы великолепно украшают фасады дворцов. Чувствуешь себя в реальном городе, населенном горожанами и крестьянами, где люди занимаются своим делом и выполняют свои благочестивые обязанности, но в городе, украшенном древностями, грандиозном своими постройками, разубранном искусством, озаренном солнцем, заключенном в благородный и богатый пейзаж. Более рассудительные, более отрешенные от реальных вещей, флорентинцы создали идеальный и абстрактный мир за пределами нашего; более непосредственный, более счастливый Тициан любит наш мир, понимает его, замыкается в нем и воспроизводит его, улучшая, но не пересоздавая и не уничтожая.

 

← Венецианская живопись ХVI века (ч. 2)Венецианская живопись ХVI века (ч. 4) →