Поделиться:

Венецианская живопись ХVI века (ч. 2)

Остается еще один пункт — самое чувство искусства. Его в эти времена находишь в Венеции повсюду — у частных лиц и у больших государственных учреждений, у патрициев и у людей среднего класса, вплоть до таких грубых и позитивных непосредственных натур, которые, как Аретино, кажутся рожденными только, чтобы беззаботно пиршествовать и эксплуатировать других. Все, что у них осталось внутреннего благородства, обнаруживается с этой стороны. Их беспутство и дерзость чувствуют естественную симпатию к идеализированным изображениям сладострастия и силы; они находят в этих мускулистых гигантах, в пышной нагой красоте, в архитектурной и декоративной помпе этих картин пищу, отвечающую их могучим и откровенным инстинктам. Моральная низость нисколько не исключает тонкости чувства; напротив — она оставляет ей свободное поле, и человек, весь обращенный в одну сторону, становится тем более способным ощущать все оттенки своего удовольствия. Аретино почтительно склоняется перед Микеланджело; он не просит у него ничего, кроме одного из его набросков, «чтобы любоваться им при жизни и унести с собою в гроб». С Тицианом он хороший приятель, натурален и прост; и его восхищение и склонность к нему искренни. Он говорит о красках с верностью и живостью впечатления, достойного самого Тициана. «Господин,— говорит он ему,— мой милый кум, вопреки моим привычкам, я сегодня обедал один или, вернее, в компании этой отвратительной перемежающейся лихорадки, которая не позволяет мне почувствовать вкуса ни одного блюда, я встал от стола, сытый той безнадежной скукой, с которой сел за него; потом, опершись рукою на плоское место оконного карниза и выставив наружу грудь и почти всю остальную мою фигуру, я начал глазеть на великолепное зрелище бесчисленных лодок, наполненных иностранцами и венецианцами, которое тешило взоры не только участвовавших, но и всего Большого Канала… Вдруг плывут две гондолы, которые, имея на себе знаменитых гребцов, состязаются в скорости и доставляют публике развлечение.

Я с большим удовольствием смотрел также на толпу, которая, чтобы видеть эту забаву, собралась на мосту Риальто, на набережной Камерлингов, на Пескарии, на переправе Святой Софии и на переправе Каза ди Мосто. И между тем как по обеим сторонам толпа расходилась, каждый своей дорогой, с веселыми аплодисментами, я, как человек, который в тягость самому себе и не знает, какое применение дать своему уму и мыслям,— взглянул на небо. Никогда еще, с тех пор как его создал господь, это небо не было изукрашено столь прелестной живописью света и теней! Воздух был таким, каким его хотели сделать те, кто завидует Тициану, потому что они сами не могут быть Тицианами… Прежде всего — здания, которые, хотя они из настоящего камня, кажутся сделанными из материала, преображенного искусством; потом — дневной свет, в некоторых местах чистый и живой, а в других мутный и угасающий. Посмотрим еще на другое чудо — плотные и влажные тучи, которые спускались на первом плане почти до крыши домов и на предпоследнем свисали позади них почти до половины их массы. Вся правая сторона была смутных цветов, реявших в серо-коричневой черноте. Я удивлялся разнообразию оттенков, которые эти тучи развертывали перед глазами: ближайшие сверкали пламенем солнечного очага, а самые дальние багровели не столь яркой киноварью. О, эти прекрасные удары кисти, окрашивавшие отсюда воздух и заставлявшие его таять позади дворцов,— как это делает Тициан на своих пейзажах! Кое-где показывалась лазурная зелень неба, в других местах зеленая лазурь — буквально перемешанные между собою капризной изобретательностью природы, этой учительницы учителей. Это она здесь то светлыми, то темными тонами окутывала или выделяла формы согласно своему желанию. И я, знающий, насколько ваша кисть есть душа вашей души, я воскликнул три или четыре раза: „Тициан, где вы?“ Здесь узнаешь задние планы на картинах венецианских художников: вот большие белые облака Веронезе, которые дремлют, вися над колоннадами; вот голубоватые дали, дрожащий воздух неясных светлых пространств, жаркие, красные и рыжие тени Тициана…»

Есть семейства растений, отдельные виды которых так близки друг к другу, что сходство здесь превосходит различие: таковы художники Венеции, не только четверо знаменитых — Джорджоне, Тициан, Тинторетто, Веронезе, но и другие, менее известные — Пальма Старший, Бонифацио, Парис Бордоне, Порденоне… современники, родственники и преемники великих людей… Что бросается в глаза — это основной и общий тип; частные и личные черты остаются первое время в тени. Они работали вместе и поочередно во дворце Дожей; но, вследствие невольного созвучия их талантов, вся их живопись образует одно целое…

Чем больше созерцаешь идеальные фигуры венецианского искусства, тем яснее чувствуешь за собою веяние героического века. Большие задрапированные старики с голым челом,— это патриции — цари Архипелага, полуварварские султаны, принимающие, влача свою шелковую рясу, дань или повелевающие казнь. Надменные женщины в длинных, расшитых, ниспадающих складками платьях,— императрицы — дочери республики, как та Катерина Корнаро, от которой Венеция получила Кипр. Мускулы бойцов — на этой бронзовой груди моряков и капитанов; их тела, загорелые от солнца и ветра, схватились с атлетическими телами янычаров; их тюрбаны, их шубы, их меха, рукоятки их сабель, усеянные драгоценными камнями,— все это азиатское великолепие смешивается на этих фигурах со складками античных одежд и традиционно-языческой наготою. Их прямой взгляд еще спокоен и дик,— и гордость, трагическое величие выражения обличают близость той жизни, когда человек, сосредоточившись в нескольких простых страстях, не имел другой мысли, кроме желания быть господином, чтобы не быть рабом, и убивать, чтоб не быть убитым. Таков дух той картины Веронезе, которая во дворце Дожей в зале Совета Десяти изображает старого воина и молодую женщину. Это какая-то аллегория, но о сюжете не' думаешь. Мужчина сидит и склонился с хмурым видом, подпирая подбородок рукой; его колоссальные плечи, его руки, его голая нога, обутая в кнемиду с львиной головой, выделяются из огромного смятого плаща; со своим тюрбаном, белой бородой, озабоченным челом, со своими чертами усталого льва, он имеет вид скучающего паши. Она, с опущенными глазами, прижимает руки к нежной груди; ее великолепная шевелюра схвачена жемчугами; она смотрит пленницей, ожидающей воли своего господина, и ее шея, ее склоненное лицо розовеют еще живее в заливающей их тени…

← Венецианская живопись ХVI века (ч. 1)Венецианская живопись ХVI века (ч. 3) →