Поделиться:

Венецианская живопись ХVI века (ч. 1)

Когда, с целью понять ту среду, в которой расцвела эта живопись, пытаешься представить себе, на основании документов, жизнь венецианского патриция в течение первой половины шестнадцатого столетия, находишь у него прежде всего и на первом месте чувство уверенности в себе и благородной гордости. Он считает себя преемником древних римлян и утверждает, что если не считать завоеваний, то он даже превзошел их и еще превзойдет. «Между всеми провинциями благородной Римской империи Италия есть царица», а в Италии, завоеванной цезарями и опустошенной варварами, Венеция — единственный город, который остался свободным. Извне она только что отвоевала провинции на твердой земле, которые у нее отнял Людовик XII. Ее лагуны и ее союзы защищают ее от императора. Туркам не удалось оторвать что-либо от ее владений, и Кандия, Кипр, Циклады, Корфу, берега Адриатики, занятые ее гарнизонами, распространяют ее владычество до самого края морей. Внутри «она никогда не была совершеннее». Ни в каком государстве мира не найдется лучших законов, более прочного спокойствия, более цельного согласия, и при этом прекрасном строе, единственном во вселенной, «у нее нет недостатка в доблестных и высоких душах». С высокомерным спокойствием вельможи Марко Трифоне Габриелло находит, что славный город обязан своим процветанием своему аристократическому правительству и что «замкнутость совета возвела его до степени величия, какой он никогда не достигал ранее». По его мнению, граждане, не имеющие права голоса,— только мелкий народ, лодочники, служащие, домашняя челядь.

Если некоторые из них сделались впоследствии богатыми и влиятельными, то лишь благодаря терпимости государства, принявшего их под свое покровительство; даже и сейчас это только протежируемые лица, не имеющие никаких прав; клиенты и плебеи, они слишком счастливы покровительством, которое им оказывается. Единственные законные господа — «три тысячи дворян, хозяева города и всего государства на земле и на море». Государство принадлежит им; как некогда римские патриции, они — собственники общественного дела, и мудрость их начальствования еще подкрепляет прочность их прав. Затем «Великолепный» («magnifico») описывает с патриотическим самодовольством характер государственного строя и ресурсы города, порядок властей и выборы магистратов, полтора миллиона экю государственных доходов, новые крепости на твердой земле и вооружения арсенала. По величию, гордости и благородству его рассуждений его можно принять за античного гражданина. И в самом деле, его друзья сравнивают его с Аттиком, но он вежливо отклоняет от себя это наименование и говорит, что если он, подобно Аттику, удалился от дел, то по гному мотиву, вполне почетному для его города, потому что удаление Аттика имело своей причиной бессилие хороших граждан и упадок Рима, тогда как его удаление оправдывается обилием способных людей и процветанием Венеции. Так развертывается беседа в благородных учтивостях, в прекрасных периодах, в солидных рассуждениях; ее театром служат покои Бембо в Падуе,— и пусть читатель вообразит эти высокие залы Ренессанса, украшенные бюстами, манускриптами и вазами, где снова встречаются язычество и античный патриотизм с красноречием, пуризмом и обходительностью времен Цицерона.

Как развлекались наши «magnifici»? В числе их развлечений встречались и серьезные — я этому охотно верю;, но господствующий тон в Венеции отнюдь не тон строгости. В данный момент личность более всего на виду — это некий Аретино, сын куртизанки, родившийся в больнице, паразит по ремеслу и профессор «шантажа», который благодаря клевете и низкопоклонству, эротическим сонетам и непристойным диалогам сделался судьей репутаций, выманил семьдесят тысяч экю у знатных Европы, титуловал себя «бичом князей» и прославил свой надутый и вялый стиль за одно из чудесных созданий человеческого ума. Он не имел ничего, а жил, как вельможа, на деньги, которые ему платили, и подарки, которые массами посылались ему. Уже с утра в его дворце на Большом Канале просители и льстецы наполняли переднюю. «Столько важных господ,— говорит он,— одолевает меня постоянно своими визитами, что мои лестницы истоптаны их ногами, как мостовая Капитолия колесами триумфальных колесниц. Я не думаю, чтобы Рим видел такую смесь народов и языков, какая наполняет мой дом. У меня можно встретить турок, евреев, индийцев, французов, испанцев, немцев; что до итальянцев — подумайте, сколько их может быть; я не говорю уже о черни; невозможно видеть меня без монахов и патеров вокруг… Я всемирный секретарь». Знать, прелаты, художники ухаживают за ним; ему несут древние медали, золотые ожерелья, бархатный плащ, картину, кошелек с пятьюстами экю, дипломы академий. Его бюст из белого мрамора, его портрет работы Тициана, золотые, бронзовые и серебряные медали, его изображающие, являют взору посетителей его бесстыдную и грубую физиономию. Он изображается увенчанным, одетым в длинное императорское одеяние, восседающим на высоком троне, принимающим почести и подношения народов. Он популярен и управляет модой. «Я вижу,— говорит он,— мое изображение на фасадах дворцов; я нахожу его на футлярах гребней, на оправе зеркал, на майоликовых блюдах, как портреты Александра, Цезаря и Сципиона. Я вас уверяю, что в Мурано особый сорт хрустальных ваз зовется „Аретины“. Одна порода лошадей называется Аретино — на память о той лошади, которую я получил от папы Климента и подарил герцогу Фридриху. Канал, омывающий одну сторону того дома, в котором я живу на Большом Канале, окрещен именем Аретино. Говорят о стиле Аретино; сколько педантов лопнуло из-за него с досады! Три мои горничные или экономки, которые покинули меня, чтобы сделаться дамами, велят себя звать Аретино». Так, покровительствуемый и содержимый общественным благоволением, он наслаждается жизнью, не деликатно и боязливо, а грубо и совершенно открыто… Он ест хорошо, пьет еще лучше и оглашает свои мраморные залы взрывами веселости. Куропатки прибывают: «Тотчас же их берут, тотчас жарят; я оставил мой гимн в честь зайцев и принялся воспевать пернатых. Мой добрый друг Тициан, бросив беглый взгляд на этих аппетитных тварей, пустился петь дуэтом со мною „Величит душа моя“. К этой музыке челюстей присоединяется и другая. Знаменитая певица Франческина — в числе его гостей; он целует „ее хорошенькие ручки — эти две милые воровки, похищающие не только кошелек, но и людские сердца“. „Я хочу,— говорит он,— чтобы там, где не хватит вкуса моих блюд, являлась бы сладость вашей музыки“. Куртизанки у него как у себя дома. Он пишет книги для них и обучает усовершенствованиям в их профессии. Он принимает их у себя, выбирает, пишет им письма и вербует их. Утром, разделавшись со своими посетителями, когда он не идет развлечься в мастерскую Сансовино и Тициана, он отправляется к гризеткам, дарит им „несколько су“, заказывает шить „платки, простыни, рубашки, чтобы дать им заработок“. Для этой работы он набрал и водворил у себя шесть молодых женщин, которых прозвали «аретинками»,— целый сераль без замка, где разные приключения, ссоры и интриги текут бурным потоком. Он живет так тридцать лет, иногда битый палкою, но всегда при пенсии и на короткой ноге с самыми важными лицами, получая от епископа бирюзовые башмачки для своих любовниц, товарищ Тициана, Тинторетто и Сансовино…


 

← Творчество Микеладжело (ч. 5)Венецианская живопись ХVI века (ч. 2) →