Поделиться:

Рубенс в Антверпене (ч. 5)

Христос весь облит светом. Весь свет, рассеянный по картине, собран в его фигуре. В смысле пластики он менее ценен, чем его же фигура в «Снятии со креста». Итальянский художник, несомненно, исправил бы стиль. Художник готического направления захотел бы видеть выдающиеся кости, напряженные мышцы, ясно означенные сочленения, всю структуру более худощавой или хотя бы только более тонкой. Рубенс, как известно, предпочитал вполне здоровые формы. Это зависело от его манеры чувствовать и еще больше от его манеры писать. Иначе он был бы вынужден изменить большую часть своих формул. Но в общем фигура неоценима. Кроме Рубенса, никто не мог бы задумать ее такою, какая она есть, в этой обстановке, в приданной ей высокой художественности.

Рубенс «Портрет мальчика»

Что же касается прекрасной головы Христа, вдохновенной и страдающей, мужественной и нежной, с волосами, прилипшими к вискам, с ее скорбным выражением, с глазами, светящимися небесным блеском,  — кто из мастеров, даже лучшей эпохи итальянской живописи, не был бы поражен выразительностью, достигшей своего предела? Кто из них не признал бы в ней нового идеала драматического изображения?

Чистое чувство в момент творческой лихорадки и проясненного зрения привело Рубенса к предельной для него черте. Впоследствии он двинется вперед и распустится еще более свободно. Благодаря своей гибкой и свободной манере он приобретет большую последовательность и, значит, больший размах во всех частях своей работы: внешнем и внутреннем рисунке, колорите, отделке. Он менее твердо будет закреплять исчезающие контуры и чаще прибегать к теням, рассеянным по всей картине. Он приобретет мягкость, какой здесь еще нет, достигнет более легких оборотов, более патетического и индивидуального языка. Но задумает ли он что-нибудь более энергичное и отчетливое, чем вдохновенная диагональ, делящая композицию надвое, сначала колеблющая ее в устойчивости, затем снова укрепляющая и направляющая деятельным и решительным полетом высокой идеи к вершине? Найдет ли он что-либо лучшее, чем эти мрачные скалы, потухшее небо, большая белая фигура, сияющая во мраке, неподвижная и в то же время одушевленная? Непреодолимая сила бросила ее наискось холста, с пригвожденными руками, милосердно простертыми над слепым, невежественным и злым миром.

Если бы можно было сомневаться в мощи удачно проведенной линии, в драматическом значении рисунка, наконец, если бы недоставало примеров, свидетельствующих о моральной красоте живописной концепции, то эта картина положила бы предел всем недоумениям.

Этой оригинальной и мужественной картиной молодой художник, отсутствовавший в течение десяти лет во Фландрии, возвестил о своем возвращении из Италии. Теперь узнали все, что он приобрел за время своего путешествия, характер и выбор его занятий, а более всего гуманный дух, проникавший результаты его трудов. Никто не усомнился в ожидающей его судьбе: ни те, кого поразила его живопись как откровение, ни те, кого она смутила как скандал и чьи учения она ниспровергла. Ни те, кто нападал на нее, ни те, кого она убедила и увлекла. С этого дня имя Рубенса становится священным. Но еще и теперь произведение, составлявшее его дебют, кажется почти столь же совершенным, как это казалось его современникам. В нем чувствуется что-то совсем особенное, веяние какое-то редкое в других произведениях Рубенса. Энтузиаст назвал бы его возвышенным, и он не был бы неправ, если бы мог точно сказать, что под этим словом надлежит понимать.

Уже по поводу Брюсселя и Мехельна я много говорил о различных дарованиях этого импровизатора громадного размаха, вдохновение которого есть как бы восторженная рассудочность. Я говорил об его идеале, столь отличном от идеала других, об ослепительности его палитры, о сияющем свете его идей. Говорил об убеждающей силе его таланта, ораторской ясности, о склонности к апофеозам, возносящим его высоко. Говорил о жаре ума, который делает его широким, но угрожает сделать напыщенным. Все это приводит нас к еще более полному определению. Я выражу его сейчас, и оно все объяснит. Рубенс лирик, самый лирический гений из всех художников. Быстрота воображения, интенсивность стиля, звучный, прогрессирующий ритм, размах его, как бы вертикальность его устремления  — назовите все это лиризмом, и вы будете недалеки от истины.

Среди других форм литературы есть одна, героическая, которую принято называть одой. Как известно, это наиболее блестящая и сверкающая форма из всех форм метрического языка. В ней никогда не может быть чрезмерной ни широта слога, ни порыв в восходящем движении строф, ни избыток света на их вершине. Вот слово для картин Рубенса. Они задуманы, исполнены, размерены, светлы, как лучшие произведения Пиндара. «Распятие» является для меня первым примером в этом направлении, примером тем более поразительным, что здесь все гармонично, что самый сюжет требует именно такого выражения. Не рискуя впасть в неуместную утонченность, скажу, что эта страница чистейшего одушевления, выражаясь риторически, целиком написана в возвышенном стиле. Она такова  — от брызжущих линий, ее пронизывающих, от идеи, светлеющей по мере своего подъема к вершине, до неподражаемой головы Христа, которая, как высочайший момент содержания, как заключительная строфа оды, является значительнейшей, выразительнейшей нотой всей поэмы.

Э. ФРОМАНТЕН

← Рубенс в Антверпене (ч. 4)Франс Гальс (ч. 1) →