Поделиться:

Рубенс в Антверпене (ч. 4)

Менее совершенное по отсутствию необходимого спокойствия и хоть одного столь же ласкающего глаз образа, как Магдалина, «Распятие» гораздо больше говорит об инициативе Рубенса, об его порывах, дерзаниях, счастье, одним словом, о брожении ума, охваченного страстью к новаторству и замыслам. Отсюда начинается широкая карьера художника. Возможно, что картина исполнена менее совершенно, но она, несомненно, предвещает смелого и сильного мастера, притом по-новому оригинального. Рисунок более напряжен, менее выдержан, форма  — более необузданна, лепка менее проста, более вычурна. Но в колорите уже чувствуется глубокий зной и звучность, которые будут великими средствами Рубенса, когда он предпочтет лучистость красок их яркости. Предположите краску более пламенной, контур менее жестким, откиньте крупинку итальянской напряженности, являющейся здесь лишь чем-то вроде умения жить, и осанки, усвоенной во время путешествия.

Рубенс «Водружение креста» (1609–1610 гг.)

Обратите внимание на то, что присуще самому художнику, на молодость, пыл, убеждения уже зрелые, и вы будете иметь перед собою почти всего Рубенса великих дней его творчества, т. е. первое и последнее создание его огненной и стремительной манеры. Малейшей несдержанности было бы достаточно, чтобы из относительно суровой картины сделать одну из наиболее бурных, какую он когда-либо написал. А такая, какая она есть, с тонами темного янтаря, с резкими тенями, с немного заглушенными раскатами грозовых гармоний, она все еще принадлежит к числу тех, где страсть вспыхивает с особенною яркостью, потому что она сдерживается мужественными усилиями и до последней крайности стремится не допустить никакого умаления своей мощи.

Эта картина написана не в один прием и задумана на очень смелом рисунке. В запутанности форм, сгорбленных тел, воздетых рук, повторяющихся кривых очертаний, строгих линий она сохранила до последнего момента работы мгновенный характер наброска, в несколько секунд отразившего глубокое чувство художника. Первоначальная концепция, расположение, эффект, жесты, физиономии, прихотливость пятен, техника  — все кажется вылившимся сразу из неодолимого вдохновения, светлого и быстрого. Трактовка этой неожиданной страницы его творчества отличается особенной настойчивостью. Теперь, как и в 1610 году, можно расходиться во мнениях на это произведение, вполне индивидуальное, если не по манере, то по духу. Но вопрос, вероятно обсуждавшийся при жизни художника, продолжает быть открытым и до сих пор: когда, изучая Фландрию или историю ее искусства, мы имеем перед собою настоящего Рубенса  — тогда ли, когда он еще не стал самим собою, или тогда, когда он уже сделался раз навсегда тем, чем был?

«Распятие» и «Снятие со креста»  — два момента драмы Голгофы, пролог которой мы видели в могучей брюссельской картине. На том расстоянии, на каком обе картины помещены друг от друга, замечаешь в них основные пятна, схватываешь господствующий в них цвет, какой-то шум. Этого достаточно, чтобы в общих чертах дать понять живописное впечатление и смысл картин.

Тут, в «Снятии со креста», мы присутствуем уже при развязке, и я вам говорил, с какой торжественной сдержанностью она изображена. Свершилось. Ночь. По крайней мере горизонт темен, как свинец. Все молчат, плачут, с трогательной заботой собирают священные останки. Едва-едва обмениваются отдельными словами, какие говорят беззвучно, одними губами, по смерти дорогого человека. Тут же мать и друзья. И среди них, на первом плане, самая любящая и самая слабая из женщин. В ее хрупкости, прелести и раскаянии воплотились грехи земли, прощенные, очищенные и ныне искупленные. Эти живые человеческие фигуры так сильно контрастируют тут с бледностью смерти. Чувствуется какая-то прелесть в самой смерти. Христос словно прекрасный срезанный цветок. Как не слышит он тех, кто клянет его, так перестал он слышать и тех, кто плачет по нем. Ни людям, ни времени, ни гневу, ни сожалению он больше не принадлежит. Он вне их, он вне самой смерти.

В «Распятии» ничего похожего. Сострадание, любовь, мир, друзья  — далеко. На левой створке художник сочетал проявления душевной скорби в одну сильно взволнованную группу оплакивающих и отчаявшихся людей. На правой створке представлены два конных воина  — в них нет милосердия. В центре  — крики, богохульства, оскорбления, топот. Палачи с лицами мясников, с зверскими движениями ставят виселицу и стремятся сделать это по отвесу картины. Руки сжимаются, веревки натягиваются, крест качается и дошел пока лишь до половины пути. Смерть неизбежна. Человек с пригвожденными руками и ногами страдает, умирает, прощает. От всего его существа уже не осталось ничего, что было бы свободно, что принадлежало бы ему. Немилосердная судьба овладела телом, душа ушла от него. Это видно по закатившемуся взгляду. Покинув землю, он ищет иных опор и устремляется прямо в небо. Все, что может вложить в бешенство убийства и в поспешность злодеяния человеческое неистовство, художник выразил с мастерством. Он знает гнев и знает, как передавать страсти дикого зверя. Еще большее внимание вызывает искусство, с каким художник написал благодушие и прелесть смерти, принимаемой мучеником.
 

← Рубенс в Антверпене (ч. 3)Рубенс в Антверпене (ч. 5) →