Поделиться:

Рубенс в Антверпене (ч. 1)

Иные говорят просто: «Антверпен», но очень многие говорят: «родина Рубенса». И такое выражение точно определяет все, что составляет очарование этого места: большой город, связанная с ним великая личная судьба, славная школа, знаменитые картины. Все это имеет самодовлеющее значение, но воображение оживляется еще больше, когда посреди Плас Верт вы замечаете статую Рубенса, а дальше  — старую базилику, где хранятся триптихи, так сказать, ее освятившие. Этот памятник  — не шедевр. Но это Рубенс у себя дома. Здесь, в образе художника, окруженного одними только символами живописца, поистине воплощено несравненное достоинство Фландрии, против которого никогда не поднимались и не поднимутся ни сомнения, ни угрозы.

Статуя Рубенса в Антверпене

В конце площади виднеется собор Богоматери. Он обрисовывается в длину одним из своих наиболее темных и мрачных боковых фасадов, открытых дождям. Соседство светлых и низких домов делает его еще более мрачным и величавым, размеры его кажутся сверхъестественными благодаря узорчатой архитектуре, ржавой окраске, блестящей голубой крыше и колоссальной башне, где на камне, потемневшем от копоти пароходов Шельды и от зимних туманов, блистают золотой диск и стрелки циферблата. Когда небо покрыто, как сегодня, тучами, оно сообщает его величественным линиям причудливый оттенок. Представьте себе тогда какую-нибудь готическую башню, усиленную в своих формах северной фантазией, освещенную сумасшедшим блеском грозового дня и выделяющуюся неправильными пятнами на фоне неба черного или совсем белого и насыщенного бурей. Невозможно создать обстановку, которая своеобразнее и сильнее подготовила бы вас к созерцанию триптихов. Даже приехав сюда из Мехельна и Брюсселя, от «Волхвов» и «Голгофы», уже составив себе ясное и определенное представление о Рубенсе, изучив его настолько, что чувствуете себя вправе судить о нем, вы все-таки не войдете в собор Богоматери так, как входят в музей.

Башенные часы только что прозвонили три раза. Церковь пуста. Лишь пономарь нарушает молчание спокойных, открытых и светлых кораблей, какими их воспроизвел Петер Неф, с их неподражаемым чувством уединения и величия. Идет дождь. День переменчивый. Слабый свет и мрак чередуются на двух триптихах, заключенных в узкую простую раму темного дерева и прикрепленных к холодным, гладким стенам трансептов. Гордое создание кажется здесь еще более неприступным среди кричащих света и мрака, как бы борющихся за обладание им. Немецкие копировальщики обставили мольбертами «Снятие со креста». Перед «Распятием» нет никого. Этот простой факт достаточно красноречиво выражает общее мнение о двух произведениях.

Рубенс «Распятие» (1610 г.)

Они приводят в восторг без оговорок  — факт редкий по отношению к Рубенсу. Обе картины вызывают восхищение. «Снятие со креста» покрыто громкой славой, «Распятие» же способно трогать скорее пламенных и убежденных друзей Рубенса. И действительно, нет вещей более несходных между собою, чем эти два произведения. Написанные с перерывом с два года, навеянные одним и тем же стремлением, они все же таят в себе зачатки двух различных направлений. «Снятие со креста» относится к 1612 году, «Распятие»  — к 1610. Я настаиваю на датах, так как они имеют значение: Рубенс вернулся в Антверпен и написал их, если можно так выразиться, едва сойдя на берег. Его образование было закончено. В это время он уже обладал отягчавшим его излишком знаний, которым он хотел найти определенное применение. Но пришлось облегчить себя немедленно. Итальянские мастера давали ему наставления, друг друга исключавшие. Бурные художники разрешали ему много дерзать, а строгие рекомендовали сдерживаться.

Характер, природные способности, старые и недавние уроки  — все это вело к раздвоению. Сама задача требовала того, чтобы Рубенс направил свое прекрасное творчество в разные стороны. Он почувствовал, что это уместно, схватил эту возможность и стал трактовать каждый сюжет сообразно его духу, создав о самом себе два противоположных, но правильных представления. Он дает нам то великолепный пример самообладания, то удивительные черты одушевления и пыла. Прибавьте к глубоко личному настроению художника сильно выраженное итальянское влияние, и вы еще лучше поймете, почему потомство так ценило эти произведения Рубенса. На них можно уже смотреть как на создания мастера. Они были первым проявлением той эпохи его художественного творчества, когда он стал главою школы.
 

← Культура Фландрии в ХVII веке (ч. 3)Рубенс в Антверпене (ч. 2) →