Поделиться:

Питер Брейгель (ч. 5)

В этой картине рождается конкретный по своему методу бытовой крестьянский жанр как особая отрасль живописи. Но значение ее не только в этом. Ибо здесь впервые в истории искусства сознательно и отчетливо выражен образ народа.

Когда писалась эта картина, было только что подавлено сильнейшее восстание нидерландских народных масс  — иконоборчество. Мы не знаем отношения к нему Брейгеля. Но это движение было от начала до конца народным, оно потрясло современников очевидностью своего классового характера, и, надо полагать, стремление Брейгеля сконцентрировать в своей картине главные, отличительные черты народа стоит с ним в прямой связи (любопытно, что перед смертью он уничтожил какие-то рисунки, имевшие, видимо, политический характер; он боялся, что они повредят его семье).

Видимо, связано с иконоборчеством, вернее с его разгромом, и другое произведение Брейгеля  — «Крестьянский праздник». Здесь острота видения народного характера еще более повысилась, а главные фигуры обрели еще большую (но, быть может, и несколько преувеличенную) мощь. Однако наряду с прославлением крестьянства здесь заметно и другое: трое крестьян  — один полуобернувшийся и замерший с поднятой в руке кружкой, другой  — волынщик, пораженный и даже отнявший от губ свой инструмент, и еще один в глубине  — с удивлением и ужасом смотрят на сцену, которая предполагается справа, за пределами картины. Неизвестно, что хотел сказать этим художник. Однако можно предположить, что здесь кроется намек на библейский рассказ о пиршестве у царя Валтасара, когда на сцене явились слова, предрекающие гибель ослушникам божественной воли, похитившим из храма сокровища и не пожелавшим «смирить сердца своего». Напоминаем  — картина, содержащая это иносказание, была написана сразу же после разгрома восставших крестьян, боровшихся с католичеством и громивших католические церкви. В этой связи иносказание приобретает достаточную отчетливость. Но самих крестьян Брейгель изображает не только с еще большей мощью, но и с несвойственной ему теплотой. И оттенок некоторой идеализации в сочетании с мрачным иносказанием придает картине привкус горького сожаления и мягкой человечности  — качества, которых не было в ясном и последовательном «Крестьянском танце».

Слепые, Питер Брейгель

«Слепые», Питер Брейгель


Впрочем, полный отход от взглядов, характерных для «Крестьянского танца», совершился не здесь. Им отмечены «Слепые»  — картина, в которой и отчаяние Брейгеля-человека и величие Брейгеля-художника достигли своего наивысшего предела.

Наискось пересекая картину, между зрителем и пейзажем движется цепь нищих слепцов. Их лица нечеловечески уродливы и доподлинно реальны. Но наш взгляд, словно обгоняя их, словно перескакивая с одной фигуры на другую, улавливает страшное в своей последовательности изменение: от тупого и животно-плотоядного слепого в конце этой череды, через других  — все более алчных, все более хитрых и злобных, стремительно нарастает осмысленность, а вместе с нею и отвратительное духовное уродство обезображенных лиц. И чем дальше, тем все очевиднее становится соединение осмысленности и порока, все очевиднее духовная слепота берет верх над физической, и порок, как проказа, разъедает их лица, и духовные язвы обретают все более общий, уже всечеловеческий характер. И чем дальше, тем более неуверенными и судорожными становятся их жесты, и все убыстряется их движение, и земля уходит у них из-под ног. Потому, что слепые ведут слепых, потому, что они уже чувствуют, что их ждет падение, потому, что падение это неизбежно. Это не нищие, не крестьяне и не горожане. Это люди. Но перед зрителем не аллегория и не символ. Перед ним только факт  — реальный и убедительный в своей реальности. Но факт, доведенный в самом существе своем до того предела, где он возрастает до трагедии невиданной силы, где сама сила этой трагедии возводит его в степень всеобщую и абсолютную.

Только один  — уже падающий  — слепец обращает к нам лицо  — оскал рта и полный жестокой, нечеловеческой злобы взгляд пустых влажных глазниц. Этот взгляд завершает путь слепцов  — жизненный путь людей. Но тем более чист  — безлюден и чист  — пейзаж. Деревенская церковь, пологие холмы, нежная зелень деревьев полны тишины и свежести-Лишь сухой, безжизненный ствол дерева вторит своим изгибом движению падающего. Весь остальной мир чист, спокоен и вечен. Это тоже не аллегория и не символ  — это природа, это жизнь, не тронутая алчностью и злобой. Даже речка не плеснула, принимая в свои воды упавшего поводыря.

Человечна природа, а не люди. Но Брейгель не может отвернуться от людей. И хотя он старается придать своей картине строй ясный и холодный, она от этого делается еще страшнее, как страшен ее холодный, стальной цвет с его нежным сиреневым отливом. Художник сам с отчаянием и ненавистью смотрит в пустые глазницы слепого. Люди вошли уже между ним и миром. И он воссоздает не философскую картину мира и не вселенскую фантасмагорию, а трагедию человечества. В достижении высокой конкретности единичного изображения (смотри каждого из слепых) и наряду с этим в возвышении его при помощи композиционно-ритмического, эмоционального и смыслового развития до степени всеобщности следует видеть основные черты художественной системы позднего Брейгеля.

Те же принципы отличают и трактовку природы, отмеченную в «Слепых» особой определенностью. Но единство человека и природы, столь характерное для пейзажей «Времена года», здесь распалось. Из места существования и деятельности человека природа превратилась в его эмоциональную и смысловую противоположность.

Знаменуя собой высший расцвет творчества Брейгеля, «Слепые» свидетельствовали и о его кризисе. После «Слепых» Брейгель исполнил только одну картину  — «Пляску под виселицей», и здесь сплелись и последние разочарования художника, и стремление возвратиться к былой гармонии, и сознание невозможности такого возвращения. Он снова обращается к высоко взнесенной над миром точке зрения. Но он уже не может оторвать глаз от крестьян, легкомысленно пляшущих подле гигантских врат виселицы, и пейзаж, напоенный прозрачной солнечной пылью, кажется недостижимым, как счастливая мечта.

В 1569 году Брейгель умер.

Р. КЛИМОВ
 

← Питер Брейгель (ч. 4)Культура Фландрии в ХVII веке (ч. 1) →