Поделиться:

Пергамские раскопки (ч. 2)

Кстати заметить, что почти у всех гигантов ноги заканчиваются змеиными телами  — не хвостами, а телами, головы которых также принимают участие в битве; Зевсовы орлы их терзают,— уцелела одна змеиная широкая, раскрытая пасть, захваченная орлиной лапой. Там Цибела (Деметера), мать богов, мчится на льве, передняя часть которого, к сожалению, пропала (много обломков мрамора было сожжено варварами на известь); человеческая нога судорожно упирается в брюхо льву  — и своей поразительной реальной правдой служит противоположностью другой, идеально-прекрасной ноге, несомненно принадлежащей богу, победоносно наступившему на мертвого гиганта.

Пергамские раскопки

Вакх-Дионизос, Диана-Артемида, Гефест- Вулкан  — также в числе бойцов-победителей; есть другие еще, пока безымянные боги, нимфы, сатиры,  — всех фигур около сорока, и все выше человеческого роста! Поразительна фигура Геи (Земли), матери гигантов; вызванная гибелью своих сынов, она до половины корпуса, до пояса, поднимается из почвы… Нижняя часть ее лица отбита (головы Зевса и Паллады  — увы!  — также исчезли), но какой величавой и бесконечной скорбью веет от ее чела, глаз, бровей, ото всей ее колоссальной головы  — это надо видеть… на это даже намекнуть нельзя. Все эти  — то лучезарные, то грозные, живые, мертвые, торжествующие, гибнущие фигуры, эти извивы чешуйчатых змеиных колец, эти распростертые крылья, эти орлы, эти кони, оружия, щиты, эти летучие одежды, эти пальмы и эти тела, красивейшие человеческие тела во всех положениях, смелых до невероятности, стройных до музыки,  — все эти разнообразнейшие выражения лиц, беззаветные движения членов, это торжество злобы, и отчаяние, и веселость божественная, и божественная жестокость  — все это небо и вся эта земля  — да это мир, целый мир, перед откровением которого невольный холод восторга и страстного благоговения пробегает по всем жилам.

И вот еще что: при виде всех этих неудержимо свободных чудес куда деваются все принятые нами понятия о греческой скульптуре, об ее строгости, невозмутимости, об ее сдержанности в границах своего специального искусства, словом, об ее классицизме,  — все эти понятия, которые, как несомненная истина, были передаваемы нам нашими наставниками, теоретиками, эстетиками, всей нашей школой и наукой?  — Правда, нам по поводу, например, Лаокоона или умирающего Гладиатора, наконец, фарнезского Быка говорили о том, что и в древнем искусстве проявлялось нечто напоминающее то, что гораздо позже называлось романтизмом, упоминали о родосской школе ваяния, даже о пергамской школе;, но тут же замечали, что все эти произведения уже носят некоторый оттенок упадка, доходящего, например, в фарнезском Быке до рококо; толковали о границах живописи и ваяния и о нарушении этих границ;, но какая же может быть речь об упадке перед лицом этой «Битвы богов с гигантами», которая и по времени своего происхождения относится к лучшей эпохе греческой скульптуры  — к первому столетию после Фидиаса? Да и как подвести эту «Битву» под какую-либо рубрику? Конечно, «реализм»,  — уж если взять это слово,— реализм некоторых подробностей изумителен, там попадаются обуви, складки тканей, переливы кудрей, даже вихры шерсти над копытами коней, оттенка которых не перещеголяют самые новейшие итальянские скульпторы, а уж на что они теперь в этих делах мастера! Конечно, «романтизм», в смысле свободы  — телодвижения, поз, самого сюжета, в устах иного французского педанта получил бы название всклокоченного  — «echevele»;, но все эти реальные детали до того исчезают в общем целостном впечатлении, вся эта бурная свобода романтизма до того проникнута высшим порядком и ясным строем высокохудожественной, идеальной мысли, что нашему брату-эпигону только остается преклонить голову и учиться,  — учиться снова, перестроив все, что он до сих пор считал основной истиной своих соображений и выводов. Повторяю,  — эта «Битва богов», действительно, откровение, и когда  — не раньше, однако, года или двух  — воздвигнется, наконец, перед нами этот «алтарь», все художники, все истинные любители красоты должны будут ходить к нему на поклонение.

Пергамские раскопки

Я только вскользь упомянул о тех тысячах небольших обломков, которые тут же лежали на полу зал и которые постепенно поступают, по мере возможности, на свои места. Ходя вокруг них, беспрестанно поражаешься то каким-нибудь прелестным плечом, то частью руки или ноги, то клочком волнистой туники, то просто архитектурным украшением… Между прочим, там есть небольшая, вполне сохранившаяся женская голова из желтоватого мрамора, которая и по размерам не подходит ни к одной богине… Я забыл сказать, что по бокам этого огромного алтаря существовали барельефы, меньшей величины и более плоские… Эта прелестная голова до того кажется по выражению нам современною, что, право, невольно думаешь, что она и Гейне читала, и знает Шумана…

Однако довольно. Позволю себе прибавить одно слово; выходя из Музеума, я подумал: «Как я счастлив, что я не умер, не дожив до последних впечатлений, что я видел все это!» Смею полагать, что и другие подумают то же самое, проведя час-другой в созерцании пергамских мраморов «Битвы богов с гигантами».

И. ТУРГЕНЕВ

← Пергамские раскопки (ч. 1)Описание Бельведерского торса в Риме (ч. 1) →